Тайна старой девы - Страница 3


К оглавлению

3

— Я принес тебе, Бригитта, — начал было он просящим голосом, но замолк, встретив взгляд жены.

— Ну? — спросила она, не шевелясь.

— Я принес тебе бедную девочку...

— Чью? — сухо прервала она.

— Несчастного фокусника, потерявшего жену таким ужасным образом... Милая Бригитта, прими девочку ласково!

— Разумеется, только на одну ночь?

— Нет... я поклялся отцу, что ребенок вырастет в моем доме.

Белое лицо госпожи Гельвиг покраснело.

— Боюсь, что ты не здоров, Гельвиг, — сказала она холодно. — Я стараюсь, чтобы мой дом был храмом Господним, а ты приносишь мне дочь комедианта... Это более чем глупо!

Гельвиг вздрогнул, и его всегда добродушные глаза блеснули.

— Я не пущу в мой дом это дитя греха, дитя пропащей женщины, которую постигла кара Божья!

— Ты так думаешь, Бригитта? Так скажи, пожалуйста, за какие грехи был наказан твой брат, застреленный на охоте неосторожным стрелком?

Вся кровь отлила от лица госпожи Гельвиг. Она замолчала и удивленно посмотрела на своего мужа, проявившего вдруг такую решительность.

Между тем девчурка, которую Гельвиг поставил на пол, сняла свой розовый капор, прикрывавший прелестную головку, покрытую каштановыми локонами, и принялась бродить по комнате, разглядывая новую для нее обстановку. На ней было надето светло-голубое шерстяное платьице, украшенное вышивкой, может быть, последней работой успокоившихся материнских рук.

Но именно это нарядное платьице, свободно ниспадающие на лобик и шейку локоны и грациозные движения ребенка возмутили суровую госпожу Гельвиг.

— Я бы и часу не потерпела ее около себя, — сказала она вдруг. — Это маленькое существо с растрепанными волосами совсем не подходит к нашему строгому домашнему укладу. Взять ее — значило бы впустить легкомыслие и распущенность... Ты, конечно, позаботишься, Гельвиг, чтобы девочку доставили куда следует...

Она позвала кухарку и приказала ей:

— Одень ребенка, Фридерика!

— Отправляйся сейчас же в кухню! — сердито приказал Гельвиг.

Фридерика ушла в смущении.

— Ты доводишь меня до крайности своей черствостью и жестокостью, Бригитта! — воскликнул раздраженный муж. — Будь благодарна своим предрассудкам, если я наговорю тебе теперь таких вещей, каких в ином случае никогда бы не сказал... Кому принадлежит дом, который ты хочешь превратить в храм Господень?.. Мне... Ты вошла в этот дом бедной сиротой, но потом забыла об этом, и чем больше ты говорила о Боге, о христианской любви и смирении, тем более гордой и жестокосердой ты становилась... Этот дом — мой дом, и за хлеб, который мы едим, плачу я. И я решительно объявляю, что ребенок останется тут... Но если твое сердце слишком сухо и черство для того, чтобы почувствовать материнскую любовь к бедной сиротке, то я требую от моей жены, чтобы она, по крайней мере, позаботилась о ребенке как женщина... Если ты не желаешь потерять авторитет у прислуги, то сейчас же отдай нужные распоряжения насчет приема ребенка, иначе это сделаю я сам.

Ни одного слова не произнесла в ответ побелевшая госпожа Гельвиг. Любая другая женщина в такую минуту употребила бы последнее средство — слезы, но эти глаза не знали слез. Она молча взяла связку ключей и вышла.

С глубоким вздохом Гельвиг поднял малютку на руки и стал ходить с ней по комнате. Он выдержал страшную борьбу, чтобы обеспечить приют этому покинутому созданию. Он смертельно обидел свою жену, он знал, что она никогда не простит ему горьких слов, которые он сказал. Его жена была крайне злопамятна.

Глава IV

С улицы позвонили, и Генрих ввел в комнату мальчика лет семи.

— Добрый вечер, папа! — сказал тот. Гельвиг нежно поцеловал сына в лоб.

— Добрый вечер. Натанаэль, посмотри-ка на эту маленькую девочку, ее зовут Феей.

— Глупости! Как ее могут звать Феей, когда нет такого имени?

— Так звала ее мама, — мягко сказал Гельвиг. — Ее настоящее имя — Фелисита... Это бедное маленькое создание... Ее маму сегодня похоронили. Она будет жить у нас, и ты станешь любить ее как сестренку, не правда ли?

— Нет, папа, я не хочу сестренку!

Мальчик был живым портретом матери. Время от времени он злобно поглядывал па девочку. Когда та приблизилась, было к нему и радостно схватилась за игрушечную саблю, висевшую у него на поясе, мальчик сердито оттолкнул девочку и побежал к вошедшей матери.

— Не надо мне никакой сестры, — повторил он плаксиво. Мама, прогони эту гадкую девочку. Я хочу быть один у тебя и у папы!

Госпожа Гельвиг молча пожала плечами и встала около накрытого стола.

— Молись, Натанаэль! — приказала она. Мальчик, как и мать, сложил руки и прочел длинную предобеденную молитву. При настоящих обстоятельствах эта молитва была отвратительной профанацией прекрасного христианского обычая.

Малютка кушала с аппетитом. Конфеты, которые Гельвиг положил около ее тарелки, она деловито спрятала себе в кармашек.

— Это для мамы, — доверчиво сказала она, — она так любит конфеты. Папа всегда приносит ей большие кульки.

— У тебя вовсе нет мамы! — враждебно крикнул Натанаэль.

— Ну, этого-то ты не знаешь! — взволнованно возразила малютка. — У меня мама гораздо лучше, чем у тебя!

Гельвиг испуганно и робко посмотрел на жену.

— Ты позаботилась о постельке, Бригитта? — торопливо спросил он кротким, просящим голосом.

— Да.

— Где же девочка будет спать?

— У Фридерики.

— Разве в нашей спальне ей не нашлось бы места, хотя бы па первое время?

— Если ты вынесешь постель Натанаэля, то найдется.

3